Error: Incorrect password!
ПРО НОБЕЛЕВКУ, АЛЕКСИЕВИЧ И МОЕ ОТНОШЕНИЕ — skaramanga_1972 — Сохраненная запись в кэше | Ljrate.ru
2015/10/09 18:25:27
Вчера узнал о том, что Светлане Алексиевич дали Нобелевскую премию. Сегодня в ЖЖ разных друзей и коллег прочитал, что они про это думают. Много грязи и помоев в коментах, справедливости мало. Я написал им, кому захотел, но не уверен, что до ни дойдет. Для них Алексиевич - "Время секонд хэнд", а для меня "У войны не женское лицо" и "Последние свидетели. Соло для детского голоса". И за эти две книги я буду с ними драться с пеной у рта, не уступлю ни на шаг, не предам и не отрекусь от них никогда!

Мне чихать, что какая-то тварь считает, что "любой текст Алексиевич – не более литература, чем инструкция к утюгу". Тварь эта рано или поздно сдохнет, ничего после себя не оставив, а "У войны не женское лицо" будет читать еще не одно поколение. Читать и плакать над рассказами тех, чьи истории легли в основу этой книги, книги, по-настоящему Великой. "Я считал и считаю ее самой глубокой и самой откровенной книгой о войне. И это невзирая на шокирующую местами правду, от которой некоторых будет коробить, неприятие автором Сталина и его времени. Но не это главное. Главное это то, что эту книгу невозможно спокойно читать, и не сопереживать тем, о ком Алексиевич писала, и у кого она брала интервью. Оставаться равнодушным просто невозможно. Книга захватывает своей нешаблонностью восприятия войны и тем, что на первом месте здесь не война и события на ней, а женщина на войне, та, которой природой заложено любить, давать жизнь и растить детей...". Если для кого-то это сродни "инструкции к утюгу", тем хуже для него - убогого!

Понять автора можно только прочитав его книги. Не писать ... уюню про "примитивную антисоветскую публицистику, для правдоподобия оформленную, как «воспоминания» "очевидцев", а дать себе отчет в том, что антисоветизм был в нашем народе и до Сталина, и после Брежнева. Политические анекдоты и частушки придумывали не в Вашингтоне господа, сидящие в кожаных креслах. Они родились здесь, на этой земле, среди этого народа. Это этот народ ловил "Голос Америки", гонялся за импортными шмотками, финской сантехникой, расхватывал диски с "клевой" музыкой. Доставать дефицит стало престижным, уметь крутиться и иметь нужные знакомства стало необходимым ... идеалы ушли на второй план, если не дальше. Лицемерие, пафос, обязаловка и благодушие, а еще пофигизм, когда "А оно тебе надо". Всего этого хватало в конце 80-х...

Нет, конечно, со временем многое забывается, и можно говорить, что во всем виноват Горбачев и его гребанная "перестройка". Да! Виноват! Но скажите себе честно, неужели Вы в конце 80-х - начале 90-х не ожидали, что "очень скоро все изменится", что будущее впереди "светло и прекрасно"?

Если долго чего-то ждать, то рано или поздно устанешь. Наверное, тот народ, те люди просто устали. Устали верить словам и глазам. Говорить одно, а видеть другое.

Но, я, все-таки, хочу вернуться. Вернуться к "У войны не женское лицо", а точнее к тому, о чем написано в этой книге, и о чем говорят реальные свидетели. Дело в том, что в начале 80-х годов в СССР был снят одноименный документальный сериал. Всего 7 серий. Я видел его. К сожалению, не в советские времена, а буквально пару лет тому назад. В Инете он доступен для скачивания. Так вот, там много такого, о чем я никогда не читал ни в советских книгах, о чем не видел в советских фильмах. Например, помню эпизод, когда бывшая медсестра рассказывала, как во время боя, не имея иной возможности, была вынуждена зубами перегрызать мякость руки бойцу, которому срочно нужно было ее отрезать и перебинтовать, как она дралась во время рукопашной с немцами.

... Вы, мои хорошие, многого себе представить не можете... Зато любите критиковать, навешивать ярлыки, отрицать все, что не вписывается в ваше мировосприятие. Алексиевич нужно было дать Нобелевку еще тогда, в 1986 году, когда ей дали премию Ленинского комсомола за "У войны не женское лицо". И за "Последних свидетелей..." ей нужно было ее дать.




«Пишу книгу о войне...



Я, которая не любила читать военные книги, хотя в моем детстве и юности у всех это было любимое чтение. У всех моих сверстников. И это неудивительно - мы были дети Победы. Дети победителей. Первое, что я помню о войне? Свою детскую тоску среди непонятных и пугающих слов. О войне вспоминали всегда: в школе и дома, на свадьбах и крестинах, в праздники и на поминках. Даже в детских разговорах. Соседский мальчик однажды спросил меня: «А что делают под землей эти люди? После войны их там больше, чем на земле». Нам тоже хотелось разгадать тайну войны.

Тогда и задумалась о смерти... И уже никогда не переставала о ней думать, для меня она стала главной тайной жизни.

Все для нас вело начало из того страшного и таинственного мира. В нашей семье украинский дедушка, мамин отец, погиб на фронте, похоронен где-то в венгерской земле, а белорусская бабушка, папина мама, умерла от тифа в партизанах, двое ее сыновей служили в армии и пропали без вести в первые месяцы войны, из троих вернулся один. Мой отец. Так было в каждом доме. У всех. Нельзя было не думать о смерти. Везде ходили тени...

Деревенские мальчишки долго еще играли в «немцев» и «русских». Кричали немецкие слова: «Хенде хох!» «Цурюк», «Гитлер капут!»

Мы не знали мира без войны, мир войны был единственно знакомым нам миром, а люди войны - единственно знакомыми нам людьми. Я и сейчас не знаю другого мира и других людей. А были ли они когда-нибудь?
……………………..

Мы все в плену «мужских» представлений и «мужских» ощущений войны. «Мужских» слов. А женщины молчат. Никто же, кроме меня, не расспрашивал мою бабушку. Мою маму. Молчат даже те, кто был на фронте. Если вдруг начинают говорить, то рассказывают не свою войну, а чужую. Другую. Подстраиваются под мужской канон. И только дома или когда всплакнут в кругу фронтовых подруг, они вспоминают войну (в своих журналистских поездках не раз слышала), которая мне совершенно незнакома. Как и в детстве, я потрясена. В их рассказах проглядывает чудовищный оскал таинственного... Когда женщины говорят, у них нет или почти нет того, о чем мы привыкли читать и слышать: как одни люди героически убивали других и победили. Или проиграли. Какая была техника - какие генералы. Женские рассказы другие и о другом. У «женской» войны свои краски, свои запахи, свое освещение и свое пространство чувств. Свои слова. Там нет героев и невероятных подвигов, там есть просто люди, которые заняты нечеловеческим человеческим делом. И страдают там не только они (люди!), но и земля, и птицы, и деревья. Все, кто живут вместе с нами на земле. Страдают они без слов, что еще страшнее...

Но - почему? - не раз спрашивала я у себя. - Почему, отстояв и заняв свое место в когда-то абсолютно мужском мире, женщины не отстояли свою историю? Свои слова и свои чувства? Не поверили сами себе. От нас скрыт целый мир. Их война осталась неизвестной...

Хочу написать историю этой войны. Женскую историю.
……………………..

Искреннее, как я уже успела заметить, ведут себя простые люди - медсестры, повара, прачки... Они, как бы это точнее определить, из себя достают слова, а не из газет и прочитанных книг. Из чужого. А только из своих собственных страданий и переживаний. Чувства и язык образованных людей, как это ни странно, часто больше подвержены обработке временем. Его общей шифровке. Заражены чужим знанием. Общим духом. Часто приходится долго идти, разными кругами, чтобы услышать рассказ о «женской» войне, а не о «мужской»: как отступали, наступали, на каком участке фронта... Требуется не одна встреча, а много сеансов. Как настойчивому портретисту.

Долго сижу в незнакомом доме или квартире, иногда целый день. Пьем чай, примеряем недавно купленные кофточки, обсуждаем прически и кулинарные рецепты. Рассматриваем вместе фотографии внуков. И вот тогда... Через какое-то время, никогда не узнаешь, через какое и почему, вдруг наступает тот долгожданный момент, когда человек отходит от канона - гипсового и железобетонного - как наши памятники, и идет к себе. В себя. Начинает вспоминать не войну, а свою молодость. Кусок своей жизни... Надо поймать этот момент. Не пропустить! Но часто после длинного дня, заполненного словами и фактами, остается в памяти только одна фраза (но какая!): «Я такая маленькая пошла на фронт, что за войну даже подросла». Ее и оставляю в записной книжке, хотя на магнитофоне накручены десятки метров. Четыре-пять кассет...
……………………..

Как они встречают меня?

Зовут: «девочка», «доченька», «деточка», наверное, будь я из их поколения, они держались бы со мной иначе. Спокойно и равноправно. Без радости и изумления, которые дарит встреча молодости и старости. Это очень важный момент, что тогда они были молодые, а сейчас вспоминают старые. Через жизнь вспоминают - через сорок лет. Осторожно открывают мне свой мир, щадят: «Мне жаль, что я там была... Что я это видела... После войны вышла замуж. Спряталась за мужа. Сама спряталась. И мама просила: «Молчи! Молчи!! Не признавайся». Я выполнила свой долг перед Родиной, но мне печально, что я там была. Что я это знаю... А ты - совсем девочка. Тебя мне жалко...» Часто вижу, как они сидят и прислушиваются к себе. К звуку своей души. Сверяют его со словами. С долгими годами человек понимает, что вот была жизнь, а теперь надо смириться и приготовиться к уходу. Не хочется и обидно исчезнуть просто так. Небрежно. На ходу. И когда он оглядывается назад, в нем присутствует желание не только рассказать о своем, но и дойти до тайны жизни. Самому себе ответить на вопрос: зачем это с ним было? Он смотрит на все немного прощальным и печальным взглядом... Почти оттуда... Незачем уже обманывать и обманываться. Ему уже понятно, что без мысли о смерти в человеке ничего нельзя разглядеть. Тайна ее существует поверх всего.
……………………..

Человек больше войны...

Запоминается именно то, где он больше. Им руководит там что-то такое, что сильнее истории. Мне надо брать шире - писать правду о жизни и смерти вообще, а не только правду о войне. Задать вопрос Достоевского: сколько человека в человеке, и как этого человека в себе защитить? Несомненно, что зло соблазнительно. Оно многообразнее добра. Притягательнее. Все глубже погружаюсь в бесконечный мир войны, все остальное слегка потускнело, стало обычнее, чем обычно. Грандиозный и хищный мир. Понимаю теперь одиночество человека, вернувшегося оттуда. Как с иной планеты или с того света. У него есть знание, которого у других нет, и добыть его можно только там, вблизи смерти. Когда он пробует что-то передать словами, у него ощущение катастрофы. Человек немеет. Он хочет рассказать, остальные хотели бы понять, но все бессильны.

Они всегда в другом пространстве, чем я, с кем они делятся. Их окружает невидимый мир. По меньшей мере три человека участвуют в разговоре: тот, кто рассказывает сейчас, и тот, кто был этим человеком тогда, в момент события, и я. Моя цель - прежде всего добыть правду тех лет. Тех дней. Без подлога чувств. Наверное, сразу после войны человек рассказал бы одну войну, через десятки лет другую, потому что он складывает в воспоминания уже всю свою жизнь. Всего себя. То, как он жил эти годы, что читал, видел, кого встретил. Наконец, счастлив он или несчастлив. Разговариваем с ним наедине, или рядом еще кто-то есть. Важно - кто? Семья? Друзья - какие? Фронтовые - это одно, все остальные - другое. Документы - живые существа, они меняются и колеблются вместе с нами, из них без конца можно что-то доставать. Без конца новое и необходимое именно сейчас. В эту минуту. Мы ищем в книгах (чаще всего) знакомое - маленькое и человеческое, оно на самом деле нам самое интересное и близкое. Ну, что больше всего хотелось бы мне узнать, например, из жизни Древней Греции... Истории Спарты... Я хотела бы прочитать, как и о чем тогда люди разговаривали дома. Как уходили на войну. Какие слова говорили в последний день и в последнюю ночь перед расставанием своим любимым. Как провожали воинов. Как ждали их с войны... Не героев и полководцев, а обычных юношей...

История - через рассказ ее незамеченного свидетеля и участника. Да, меня это интересует, это я хотела бы сделать литературой. Но рассказчики - не только свидетели, меньше всего свидетели, а актеры и творцы. Невозможно приблизиться к реальности вплотную, лоб в лоб. Между реальностью и нами - наши чувства. Понимаю, что имею дело с версиями, у каждого своя версия, а уже из них, из их количества и пересечений, рождается образ времени и людей, живущих в нем. Но я бы не хотела, чтобы о моей книге сказали: ее герои реальны, и не более того. Это, мол, история. Всего лишь история.

Пишу не о войне, а о человеке на войне. Пишу не историю войны, а историю чувств. Я - историк души. С одной стороны, исследую конкретного человека, живущего в конкретное время и участвовавшего в конкретных событиях, а с другой стороны, мне надо разглядеть в нем вечного человека. Дрожание вечности. То, что есть в человеке всегда.

Мне говорят: ну, воспоминания - это и не история, и не литература. Это просто жизнь, замусоренная и не очищенная рукой художника. Сырой материал говорения. В каждом дне ее полно. Всюду валяются эти кирпичи. Но кирпичи еще не храм?! Но для меня все иначе... Именно там, в теплом человеческом голосе, в живом отражении прошлого скрыта первозданная радость, и обнажен неустранимый трагизм жизни. Ее хаос и страсть. Единственность и непостижимость. Там они еще не подвергнуты никакой обработке. Подлинники.

Я строю храмы из наших чувств... Из наших желаний, разочарований. Из наших мечтаний.

……………………..

Еще раз о том же... Мне интересно не само событие, а событие чувств. Скажем так - душа события. Для меня чувства - реальность.

А история? Она - на улице... В толпе... Я верю, что в каждом из нас - кусочек истории. У одного - полстранички, у другого - две-три. Мы вместе пишем книгу времени. Каждый кричит свою правду. И надо все это расслышать, и раствориться во всем этом, и стать этим всем. И в то же время быть собой. Не исчезнуть.

С утра телефонный звонок: «Мы с вами не знакомы... Но я приехала из Крыма, звоню с железнодорожного вокзала. Далеко ли это от вас? Хочу рассказать вам свою войну...»

Так?!

А мы собрались с моей девочкой поехать в парк. Покататься на карусели. Как объяснить шестилетнему человечку, чем я занимаюсь. Она недавно у меня спросила: «Что такое - война?» Как ответить... Я хочу отпустить ее в этот мир с ласковым сердцем и учу, что нельзя зря цветок сорвать, когда он тебе не нужен. Жалко божью коровку раздавить, оторвать у стрекозы крылышко. А как объяснить ребенку войну? Объяснить смерть? Ответить на вопрос: почему там убивают? Убили одного моего дедушку? И еще - одиннадцать человек наших дальних родственников, среди них две маленькие девочки, не сохранились даже их фотографии. Все сгорело - дома и люди. Остались только имена. После войны мне как-то родители это объяснили, а я своему ребенку уже не могу объяснить. Найти слова. Никак не хочет понять - куда делись эти люди, особенно удивляет ее исчезновение двух маленьких девочек. Вопрос: «А они - почему? Они же были маленькие? Они не стреляли...»

Написать бы такую книгу о войне, чтобы от войны тошнило, и сама мысль о ней была бы противна. Безумна. Самих генералов бы тошнило...

Мои друзья-мужчины (в отличие от подруг) ошарашены такой «женской» логикой. И я опять слышу «мужской» аргумент: «Ты не была на войне». А. может быть, это и хорошо: мне неведома страсть ненависти, у меня нормальное зрение. «Невоенное» зрение...

В оптике есть понятие «светосила» - способность объектива хуже-лучше зафиксировать уловленное изображение. Так вот, женская память о войне самая «светосильная» по напряжению чувств, по боли. Я бы даже сказала, что «женская» война страшнее «мужской».

Мужчины прячутся за историю, за факты, война их захватывает, как действие и противостояние идей, различных интересов, а женщины встают из чувства. Они способны увидеть для мужчин закрытое. Это другой мир. С запахом, с цветом, с подробным миром сущестования: «дали нам вещмешки, мы пошили из них себе юбочки»; «в военкомате в одну дверь зашла в платье, а в другую вышла в брюках и гимнастерке, косу отрезали, на голове остался один чубчик...»; «немцы расстреляли деревню и уехали... Мы пришли на то место: утоптанный желтый песок, а поверху -  один детский ботиночек...». Не раз меня настораживали (особенно мужчины-писатели): «Женщины тебе напридумывают. Насочиняют». Но можно ли такое придумать? У кого-то списать? Если это можно списать, то только у жизни, у нее одной такая фантазия.

О чем бы женщины ни говорили, у них постоянно присутствует мысль: война -это прежде всего убийство, а потом - тяжелая работа. А потом - и просто обычная жизнь: пели, влюблялись, накручивали бигуди...
В центре всегда то, как невыносимо и не хочется умирать. А еще невыносимее и более неохота убивать, потому что женщина дает жизнь. Дарит. Долго носит ее в себе, вынянчивает. Я поняла, что женщинам труднее убивать...
* * *

Мужчины... Они неохотно впускают женщин в свой мир, на свою территорию...

На Минском тракторном заводе искала женщину, она служила снайпером. Была знаменитым снайпером. О ней писали не раз во фронтовых газетах. Номер домашнего телефона мне дали в Москве ее подруги, но старый. Фамилия тоже у меня была записана девичья. Я пошла на завод, где она работала, в отдел кадров, и услышала от мужчин (директора завода и начальника отдела кадров): «Разве мужчин не хватает? Зачем вам слушать эти женские истории. Женские фантазии...»

Пришла в одну семью... Воевали муж и жена. Встретились на фронте и там же поженились: «Свадьбу свою отпраздновали в окопе. Перед боем. А белое платье я себе пошила из немецкого парашюта». Он - пулеметчик, она - связная. Мужчина сразу отправил женщину на кухню: «Ты нам что-нибудь приготовь». Уже и чайник вскипел, и бутерброды нарезаны, она присела с нами рядом, муж тут же ее поднял: «А где клубника? Где наш дачный гостинец?» После моей настойчивой просьбы неохотно уступил свое место со словами:

«Рассказывай, как я тебя учил. Без слез и женских мелочей: хотелось быть красивой, плакала, когда косу отрезали». Позже она мне шепотом призналась: «Всю ночь со мной штудировал том "Истории Великой Отечественной войны". Боялся за меня. И сейчас переживает, что не то вспомню. Не так, как надо, расскажу».

Так было не один раз, не в одном доме.

Да, они много плачут. Кричат. После моего ухода глотают сердечные таблетки. Вызывают «Скорую». Но все равно просят: «Ты приходи. Обязательно приходи. Мы так долго молчали. Сорок лет молчали...»

Понимаю, что плач и крик нельзя подвергать обработке, иначе главным будет не плач и не крик, а обработка. Вместо жизни останется литература. Таков материал, температура этого материала. Постоянно зашкаливает. Человек больше всего виден и открывается на войне и еще, может быть, в любви. До самых глубин, до подкожных слоев. Перед лицом смерти все идеи бледнеют, и открывается непостижимая вечность, к чему они сами бывают не готовы. Хотя это было с ними, они это пережили. Несколько раз я получала отосланный на читку текст с припиской: «О мелочах не надо... Пиши о нашей великой Победе...» А «мелочи» - это то, что для меня главное - теплота и ясность жизни: оставленный чубчик вместо кос, горячие котлы каши и супа, которые некому есть-  из ста человек вернулось после боя семь; или то, как не могли ходить после войны на базар и смотреть на красные мясные ряды... Даже на красный ситец... «Ах, моя ты хорошая, уже сорок лет прошло, а в моем доме ты не найдешь ничего красного. Я ненавижу после войны красный цвет!»


У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО. ПРЕДИСЛОВИЕ. КНИГА О ВОЙНЕ ДЛИНОЙ В ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ ЖИЗНЬ






p.s.

Для тех, кто хочет почитать книги Светланы Алексиевич "У войны не женское лицо" и "Последние свидетели. Соло для детского голоса", а также фото, которые я собрал для них:

У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО. ИТОГИ

У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО. ИЗ НЕОПУБЛИКОВАННОГО РАНЕЕ

"ПОСЛЕДНИЕ СВИДЕТЕЛИ. СОЛО ДЛЯ ДЕТСКОГО ГОЛОСА"

"ПОСЛЕДНИЕ СВИДЕТЕЛИ. СОЛО ДЛЯ ДЕТСКОГО ГОЛОСА" (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

ДЕТСТВО ОПАЛЕННОЕ ВОЙНОЙ. ИТОГИ
69 посетителей, 54 комментария, 30 ссылок, за 24 часа